19326
4 апреля 2022
Михаил Акулов, историк, фотографии Данияра Мусирова

Записки об украинской войне. Записка третья

О цивилизационном дискурсе и способе его преодоления

Записки об украинской войне. Записка третья

Еще до её начала войну стали наделять глубоким историческим смыслом. Тон дискуссиям был задан самим Путиным, объявившим «денацификацию» одной из ключевых задач вторжения. Термин этот действительно приводил в замешательство – особенно тех, кто трактовали его буквально, как отсылку к уже мумифицированному прошлому. Вернее оказалось отождествление «нацизма» с неким собирательным образом духовного разложения, ядовитой лжи, проникающей в сознание «русских людей» по другую сторону российско-украинской границы. «Спецоперация» была не эвфемизмом, а хирургическим вмешательством – операцией – призванной удалить из тела украинского народа источник заразы (вместе с родственными ей биолабораториями) перед воссоединением со «старшим братом» в крепком имперском объятии.

Запутанную мысль российского президента о «метафизической» сути происходящего распутывают и развивают его приближенные. Погрозив Европе неминуемым возмездием словами Блока, Рогозин дал понять, что речь идет совсем не об Украине. Патриарх Кирилл решил не обращаться к классикам, узрев в Донбассе границу между истинным миром и миром «так называемых ценностей». Против них – в частности против гей-парадов – восстал Донбасс, а с ним пробудился и весь русский народ: во всяком случае, на это обратил внимание Александр Дугин, главный современный неоевразиец, в шутку назначенный генеральным директором Первого канала. Впрочем, очень многие не усмотрели подвоха в новости, поскольку этот наследник Гумилева давно опередил время, добавив своими прошлыми рассуждениями о борьбе с «обыкновенным и древним» дьяволом и его майданными прихвостнями-бесами недостающий элемент оккультного к картине эпического противостояния с «коллективным Западом».

Фотография Данияра Мусирова

Комментаторы по другую сторону баррикад не остались в долгу. В украинском политическом дискурсе тирады о защите демократии и западных ценностей в целом перед лицом «варваров», «рабов», а то и «орков», давно стали общим местом. Вице-премьер Ирина Верещук пугает скептически настроенных венгерских партнеров: не поддерживая санкции против России вместе со всем «цивилизованным миром», вы рискуете оказаться на неправильной стороне истории — а оттуда, если по Зеленскому, до Страшного суда рукой подать. В светских кругах эсхатологическим пророчествам предпочитают прогнозы об обновлении Свободы, выходе Демократии из состояния упадка, преодолении нравственной амбивалентности, этой темной стороне плюрализма. На форумах то и дело обсуждается вопрос принадлежности России западной цивилизации; там же, переводя дискуссию в область быта, объясняют фундаментальную разницу между украинскими беженцами и сирийскими и прочими «мигрантами».

В совокупности с санкциями, оружием и добровольцами, такие заявления демонстрируют консолидацию общественного мнения вокруг Украины, территории нового западного эпоса, где рождаются герои и куются мифы на десятилетия вперед. И вот что интересно: с учетом центробежных тенденций последнего времени, к очевидным явлениям единодушие Запада причислить нельзя. Выход Британии из ЕС, электоральные победы популистов, и намеченный администрацией Трампа курс на постепенное сворачивание американского присутствия в Европе обнажили хрупкость наднациональных политических конструкций в регионе. Связанная с движением BLM волна протестов в США и за пределами отозвалась чередой раскаяний за колониальное прошлое, ревизией литературного канона и пересмотром евроцентристских нарративов. С войной же политическая повестка сделала резкий поворот на 180 градусов, заставив замолчать критические голоса. Оставив в стороне разногласия и разночтения прошлого, политики, бизнесмены, общественные деятели (среди которых, к слову, преобладают белые) приступили к мобилизации общества перед российской угрозой, расцениваемой в качестве экзистенциальной для целой цивилизации.

Бонмо напрашивается само собой: России так долго мерещился призрак «Коллективного Запада», что в конце концов ей удалось вызвать его в реальности.

Иными словами, участники боевых действий – как прямые (Россия и Украина), так и непрямые («международное сообщество» или «коллективный Запад») рассматривают войну как столкновение цивилизаций, ни больше ни меньше. В переводе на доступный язык это разворачивающаяся в рамках истории, но одновременно надисторическая борьба добра со злом, света с тьмой, правды с кривдой. Конечно, в условиях войны, образы форпостов цивилизаций – всевозможных Antemurale Christianitatis – можно было бы списать на требования пропаганды, меру вынужденную, а значит и допустимую. Только вот вряд ли цивилизационный дискурс уйдет из публичного пространства как только смолкнут пушки. Наоборот, подпитываемый обильным количеством вылитой друг на друга ненависти, он крепко осядет в головах миллионов, подняв войну до формы общественного сознания.

В этом оформлении государств и регионов в «культурно-исторические» организмы-цивилизации, замкнутые в своих паттернах, кроется корень больших будущих бед. Чем пафоснее фразы – о свободе, демократии, жертвенности, державности – тем яснее проступает отсутствие гуманистического начала. А без него, без этой тревоги за жизнь, без идеологической оправы, ничто не удержит людей от соблазна последовать завету Владимира Вятровича, бывшего директора Украинского Института Национальной Памяти, и «прекратить искать 'хороших россиян'» (украинцев, европейцев, и т.д.). Как в муравейниках и термитниках, в цивилизациях нет автономных субъектов – лишь проводники и носители «истинных ценностей» или же их коварных антиподов.

Стоит ли говорить, что цивилизационный дискурс – спутник патриотического угара и реваншистских настроений – в нашей стране вдвойне не приемлем. Проблематичен, мягко говоря, сам «выбор»: Евразийство (по сути, экспортная версия «русского мира» для среднеазиатского рынка) сулит медленным гниением, а в «Свободном Мире» нас, открыто именуемых «постсоветскими сателлитами», никто без пропуска цветной революции не ждет. Но дело даже не в этом: сама форма дискурса таит в себе зловещее содержание. Ведь все эти большие концепции возникли, в первую очередь, как обоснование превосходства – «морального», «культурного» - региона над соседними, либо же, как в случае с Европой (континентом совсем не географическим), над остальным миром.

Тем не менее, эти критические замечания не означают, что мы должны взять пример с «Глобального Юга», и воздержаться от участия, даже опосредованного. Конфликт в Украине действительно имеет все признаки переломного момента истории, и нам, недавно обретшим субъектность, именно сейчас необходимо заявить о своих правах на будущее. Задача, стоящая перед нами – это задача перспективы, призмы, сквозь которую следует смотреть на происходящее. Вместе с перспективой придет и понимание того, как нужно действовать.

В формулировке перспективы цивилизационная парадигма указывает на точку отправления. В основе последней лежит идея о культуре, что прикрывает власть, позволяя затеряться ее маневрам в своем многослойном узоре. Можно сказать иначе: культура соотносится к власти так же, как и цивилизация к империи. А ведь о российском империализме пишут наиболее осведомленные западные эксперты. Правда, если внимательно вчитаться в аргументы, проблема заключается не в самом империализме, не в насилии, связанным с ним, а в том, что Россия берет не по рангу. «[Для России] стремление соответствовать статусу великий державы, говорит в недавнем интервью Стивен Коткин, главный специалист по сталинской эпохе, оборачивается борьбой, но ей не удается [добиться этого], поскольку Запад оказывается всегда сильнее.» Под видом критики уже всем известного Миршхаймера, Адам Туз, историк мировых кризисов межвоенного времени, схожим образом смещает фокус с империализма в целом на просчет отдельно взятой России, вызванный переоценкой своих возможностей и недооценкой способности Украины к эффективному сопротивлению. В статье, посвященной, скорее, американской, нежели российской, внешней политике, Нил Фергюсон замечает, что перед тем, как увязнуть в Украине, Путин завяз в навеянных имперским прошлым «псевдоисторических» аналогиях. Напомним, что сам Фергюсон является известным апологетом Британской империи, но, видимо, в сравнении с этим историческим брендом, российский империализм является товаром контрафактным. Quod licet Iovi, non licet bovi.

Понятно, что, как и сто с лишним лет назад, так и сейчас, Россия – «слабое звено в цепи империализма». Не лишен закономерности и следующий факт: российский империализм, оформившись в Украине в середине 17 века и тут же испытавший мощнейших кризис перерождения в эпоху революции и гражданской войны, не мог не вернуться в Украину, чтобы там попытаться само утвердиться. Наблюдаемое, однако, более всего напоминает предсмертную агонию, что, конечно, можно отнести к явлениям положительным уже потому, что изъятие имперскости из российской государственной модели заставит многих задуматься над природой своего преклонения перед силой.

Но вот отсутствие должной саморефлексии у критиков российского империализма сильно бьет по релевантности их анализа. Создается ощущение подготовки почвы для замены одного гегемона другим – перспективы совсем не радужной. Ведь выходящая далеко за рамки борьбы Украины за ее право быть в Европе, наша солидарность с ней – это, как минимум, солидарность небольших и уязвимых государств на глобальном антиимпериалистическом фронте. В идеале же она связанна с надеждой на преодоление вопиющего политического неравенства в движении к признанию не цивилизационных единиц, но человечества – т.е. к признанию общности задач, вызовов, и судьбы.

Мир без империй утопичен, поскольку не имеет прецедентов. Но этот образ сохраняет однозначное и последовательное неприятие империализма, каким бы он не был – восточным или западным, формальным или неформальным, объявляющим спецоперации по денацификации, или же крестовые походы во имя демократии. Такой моральный абсолютизм – единственная верная отповедь релятивистам путинского типа с их лукавыми «а у вас» и «как насчет». Этим принципом мы руководствуемся сейчас и его же нужно придерживаться в будущем, особенно учитывая малую вероятность предоставления ареола героизма и места на правильной стороне истории следующему объекту сверхдержавной агрессии.