О языках (пост)колоний

К 2025 году власти Казахстана планировали перевести казахский язык на латиницу. Это была бы третья смена алфавита за сто лет. Арабская вязь, которой пользовались почти тысячу лет, в 1929 году была заменена латиницей. Через одиннадцать лет страна перешла на кириллицу.

С 2017 года Казахстан вновь движется к латинице, хотя сроки постоянно переносятся. Общество разделилось на тех, кто видит в этом путь к модернизации, и тех, кто опасается потерять связь с письменным наследием. С переходом на новый алфавит процессы передачи знания и создание нового рискуют усложниться. С другой стороны, в зависимости от языка, авторов, времени и правящего режима, история может звучать по-разному.

Отсюда возникают вопросы: как часто менялась интерпретация истории до наступления «Нового Казахстана»? Означает ли это, что сведения на латинском скрипте, написанные новыми академиками, могут стать более истинными? И, что более важно, поможет ли этот переход лучше понимать себя и окружающих на гуманитарном уровне?

Этот контекст осмысляется в проекте «ღ» молодой казахстанской художницы Анны Кин. Название – буква картвельского алфавита, единственный символ, оставшийся неизменным после всех алфавитных реформ грузинского языка. Он выступает своеобразной метафорой устойчивости в потоке трансформаций. Константа, чья неизменность делает видимым радикальное изменение всего семиотического пространства вокруг нее.

Проект представляет собой тотальную инсталляцию – пространство, заполненное звуками тринадцати алфавитов: македонского, лакского, азербайджанского, грузинского, ногайского, сербского, албанского, берберского, украинского, фарси, лезгинского, марийского, балкарского. Зритель может слушать общий поток звуков или остановиться на истории каждого алфавита, звучащей в наушниках: интервью с потомками депортированных, рассказах о потерянных языках, воспоминаниях о насильственных переселениях 1930–40-х годов. Подвешенные в пространстве буквы дрожат от движения воздуха, создаваемого посетителями, это метафора о том, что язык оживает благодаря циркуляции дыхания и тогда, когда мы к нему обращаемся.

Но почему именно эти языки? И почему сейчас, в момент новой латинизации? Ответ кроется в самой природе алфавитных реформ, которые никогда не бывают просто техническим усовершенствованием.

Советский проект 1920-30-х годов по латинизации тюркских языков преподносился как освобождение от «арабского феодализма» и путь к пролетарскому интернационалу. Реальная цель была иной – разорвать связи с исламским миром, османским наследием, создать «новых людей» без памяти о досоветском прошлом.

Кириллизация 1940-х годов следовала той же логике, но с обратным знаком. Латиница внезапно стала «буржуазной», кириллица – знаком приобщения к «великой русской культуре». За десятилетие политические режимы дважды перечеркнули возможность читать недавнее прошлое. Это не побочный эффект, а исходная цель: создать поколение без корней, полностью зависимое от государства в интерпретации истории.

Современная латинизация в Казахстане говорит о деколонизации, дистанцировании от советского наследия, интеграции в глобальный мир. Но в то же время она разрывает связь между поколениями. Как только языковая преемственность нарушается, процесс передачи знания усложняется, чтение оригинальных текстов становится затруднительным.

Но реформы алфавита – только часть истории. Параллельно с ними шли массовые депортации «ненадежных» народов в Казахстан и Центральную Азию. В 1937 году – 172 тысяч корейцев с Дальнего Востока, в 1941 году – 444 тысяч немцев Поволжья. 1943-44 – чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, крымских татар, месхетинских турков, греков, болгар. К 1945 году в Казахстане оказалось более 1,2 миллиона депортированных – четверть населения республики.

Каждая депортация была не только физическим перемещением, но и лингвистической катастрофой. Вырванные из родных мест, разбросанные по степям, лишенные школ на родном языке, депортированные теряли языки за два-три поколения. В казахстанских степях их языки стали звуками без референта, знаками без означаемого. Корейцы, прибывшие в Казахстан в 1937-м году, сегодня в основном не говорят по-корейски. Немцы Поволжья, имевшие автономную республику с немецкими школами и университетами, превратились в русскоязычную диаспору.

Здесь важно отметить сложную позицию самих казахов. Они принимали депортированных, будучи сами жертвами масштабных потрясений. В 1930-33 годах от голода погибло 1,5-2 миллиона казахов, 38-42% населения. Это создает уникальную констелляцию: народ, переживший собственную катастрофу, становится невольным свидетелем и участником катастроф других народов. Не по своей воле, не как агрессор, но как fellow victim империи, вынужденный делить скудные ресурсы с новыми изгнанниками.

Анна Кин, художница, выросшая в Алматы, работает именно с этой сложной позицией. Она создает пространство, где разные голоса звучат одновременно. Тринадцать языков в инсталляции – момент их солидарности, основанной не на этнической близости, а на общем опыте переживания имперского насилия.

Первоначально Кин подходила к проекту как архивист. В интервью Ани Менуа она признается: «У меня был довольно фаталистический настрой – некоторые из этих языков исчезают, теряют популярность, нужно сохранить их звучание». Художница задалась целью создать аудиоархив, зафиксировать произношение, чтобы потомки могли использовать это для передачи знания. Но в процессе полевых исследований произошел важный сдвиг. Встречаясь с потомками депортированных в Казахстане и с представителями диаспор в Европе, Анна обнаружила, что простая фиксация недостаточна. Люди рассказывали не просто о языках, а о разрушенных семьях, потерянных домах, невозможности вернуться. Язык оказался метонимией более глубокой утраты целых миров, способов жизни, связей с землей и историей. Более важным открытием стало обнаружение новых инициатив по сохранению языков и культур.

Здесь проект трансформировался из документального в аффективный. Вместо создания «объективного» архива, Кин начала работать с эмоциональным резонансом. Одновременное звучание всех алфавитов создает не информационное, а чувственное пространство, в котором отдельные голоса теряются и находятся, как терялись и находили друг друга депортированные в казахских степях.

Особенно интересен выбор языков, выходящий за рамки советских депортаций. Сербский, албанский, берберский – это отсылки к другим имперским контекстам: югославским войнам 1990-х, французская колонизация Северной Африки, современные конфликты вокруг языковых прав.

Многие из выбранных языков продолжают находиться под давлением. Лезгинский и лакский маргинализируются в современной России. Берберский борется за признание в Северной Африке. Ногайский находится под угрозой исчезновения, а активисты марийского языкового возрождения подвергаются репрессиям. Проект не архивирует мертвые языки – он свидетельствует о продолжающемся насилии.

Кин создает транснациональную рамку, показывая, что лингвистическое насилие – не уникальная советская практика, а универсальный паттерн имперского контроля. Это важный ход против узкого национализма. Все империи используют похожие технологии контроля.

Траектория проекта от Алматы к Берлину также значима для понимания его смысловых слоев. Первый показ прошел в рамках ARTBAT FEST 11 после образовательной программы «Империализм и колониальность» культурного центра Egin от куратора Владислава Слудского, независимого исследователя Дмитрия Мазоренко, историка Жанар Бекмурзиной, исследователя и куратора Артёма Слёты.

Семинары, где читали Спивак и Чакрабарти, пытаясь создать критический дискурс в условиях усиливающегося контроля, проходили под зонтом Eurasian Cultural Alliance. Создатели инициативы понимают её как часть низовой интеллектуальной инфраструктуры – попытку сохранить пространство для критической мысли.

Берлинская презентация в сентябре 2025 года прошла в Hotel Continental, который позиционирует себя как “Art Space in Exile” – пространство искусства в изгнании. Под кураторством Зулейхи Ибад, азербайджанской кураторки, работающей с темами транснациональных обменов и постколониальной критики, и казахстанского продюсера Льва Тарикова, проект обрел новое измерение. Здесь он читается не как локальное высказывание о казахстанской ситуации, а как часть глобального разговора о лингвистическом насилии – от советских депортаций до современных миграционных кризисов.

В берлинской версии появился новый элемент – микрофон, приглашающий посетителей произнести свой алфавит. Этот жест радикально меняет динамику проекта: из пространства слушания он превращается в пространство высказывания. Если в Алматы инсталляция документировала утраченные голоса, то в Берлине – городе диаспор и изгнаний – она становится платформой для новых голосов.

Этот партиципаторный элемент можно прочитать и как демократизацию архива – право голоса получают не только «исторические жертвы», но любой, кто чувствует необходимость заявить о своем языке. В контексте европейских дебатов об интеграции, ассимиляции и мультикультурализме — это политический жест: утверждение права на языковое разнообразие в противовес требованиям языковой унификации.

Сама концепция exile становится здесь ключевой. Что значит быть в изгнании в эпоху, когда сама идея дома становится проблематичной? Для постсоветских художников отъезд часто существует в серой зоне между политическим давлением и экономической необходимостью, не являясь ни полностью вынужденным, ни полностью добровольным.

Кин остается в Алматы, выступая на открытии по видеосвязи. Этот жест можно прочитать как отказ от логики центра и периферии, согласно которой настоящее искусство производится в метрополиях. Оставаясь в Казахстане, в условиях «политической зимы», Кин утверждает возможность критического высказывания из самой точки травмы, без необходимости дистанцироваться от нее географически.

Контекст создания проекта критически важен для его понимания. 2023-25 годы в Казахстане – парадоксальный момент культурного бума при усилении политического контроля. Открываются частный музей и центр современного искусства, проходят международные выставки, развивается арт-сцена. Одновременно растет список политзаключенных, журналисты получают сроки за «распространение ложной информации».

Арман Нурмаков в эссе «Миф о транзите» описывает это как характерную черту центральноазиатских режимов – «удивительную способность очень долго удерживать статус-кво». «Серая зона», где возможно критическое искусство, но в определенных рамках.

Проект «ღ» навигирует эти ограничения. Он достаточно исторический, чтобы не восприниматься как прямая политическая критика. И достаточно художественный, чтобы не читаться как активистское высказывание. Но также достаточно резонирующий с современностью, чтобы внимательный зритель увидел параллели между прошлым и настоящим.

Здесь уместно сравнение с коллективом Slavs and Tatars, также работающим с постсоветским и исламским пространством. Но где Slavs and Tatars используют иронию и поп-эстетику, находясь в безопасной диаспоре Берлина и Нью-Йорка, Кин выбирает серьезность и погружение, работая с собственным контекстом изнутри. Она не туристка в чужой травме, но также идет на риски, требуя более тонкой навигации местных политических ограничений.

Сила проекта – в отказе от «черно-белых» позиций. Кин не романтизирует прошлое и не демонизирует настоящее. Депортированные народы страдали от советского режима, но некоторые из них участвовали в колонизации казахских земель в XIX веке. Русский язык был инструментом имперского доминирования, но для многих стал родным и единственным средством межэтнического общения. Проект отражает все эти противоречия одновременно, не пытаясь их разрешить.

В конечном счете проект «ღ» – это практика против оценивания. В стране, где каждая смена власти обещает новое начало с чистого листа, где неудобная история замалчивается или переписывается, где коллективная амнезия становится условием выживания, Кин настаивает на необходимости помнить. Но это не ностальгическая память, зовущая вернуться в идеализированное прошлое. И не виктимная память, застывшая в позиции жертвы. Это критическая память, способность держать одновременно множество перспектив, признавать сложность истории, учиться на ошибках, не повторяя их.

Франц Фанон писал: «Говорить на языке – значит взять на себя мир, культуру». Проект Кин не может изменить политическую реальность напрямую, но может сохранить и передать то, что власть пытается стереть: память о насилии, опыт утраты, надежду на справедливость. В пространстве инсталляции тринадцать языков продолжают звучать одновременно, напоминая, что полифония возможна, что будущее не обязано повторять прошлое.

Грузинская буква ღ, давшая название проекту, пережила все реформы грузинского алфавита — маленький символ устойчивости в потоке трансформаций. Возможно, в этой детали кроется главный месседж проекта: не в громких манифестах сопротивления, а в тихом упорстве сохранения. В том, чтобы помнить имена, звуки, истории. В том, чтобы создавать пространства, где разные голоса могут звучать одновременно, не заглушая друг друга. Проект Кин – это акт веры в то, что память сильнее забвения, что где-то между утраченными алфавитами и новыми реформами существует пространство для подлинного диалога. Пространство, где история не начинается с последнего указа, а продолжается через все разрывы и трансформации, сохраняя связь времен.